В России, как мы все хорошо знаем, развернулись масштабные строительные работы в рамках подготовки к зимним Олимпийским играм в Сочи в 2014 году и Чемпионату мира по футболу-2018. Их особенность состоит в том, что они должны быть закончены в строго установленные сроки: перенести их при всем желании не получится. Отсюда поспешность во всем, в частности, это касается изъятия частной собственности. Это является общемировой практикой – забирать частное ради общественного, конечно же, с выплатой компенсации. Однако серьезная проблема возникает в случае изъятия неформальной собственности, то есть собственности, которая не закреплена за владельцами документально. В этой ситуации перед организаторами площадки для международных соревнований встает дилемма: с одной стороны, они должны своевременно произвести изъятие недвижимости, с другой стороны, соблюсти права и интересы неформальных собственников и таким образом избежать социальных издержек.

Громкие процессы последних лет неизменно удивляют наблюдателей, в числе прочего — бросающейся в глаза беспомощностью представителей обвинения. Практически каждый раз присутствующие в зале суда журналисты и блогеры с некоторым изумлением описывают одну и ту же картину: прокурор, который не ориентируется в материалах уголовного дела, не помнит ключевых обстоятельств фабулы обвинения, не может ответить ни на один вопрос защиты по существу дела, потом зачитывает обвинительное заключение с таким видом, будто видит его в первый раз, путая ударения в фамилиях свидетелей и экспертов. В деле ЮКОСа один раз государственный обвинитель принял название улицы в адресе лондонского филиала фирмы — Виктория-роуд — за подпись некой Виктории Роуд под документом. В деле Pussy Riot прокурор был не в курсе, что показания одного из свидетелей в деле скопированы с показаний другого вместе с опечатками и грамматическими ошибками.

Пробелы в федеральном законодательстве, самодеятельность местных властей и коррумпированность чиновников – три источника формирования административных барьеров в строительной отрасли.

Для 40-летнего представителя власти, совершившего тяжкое преступление, реальный тюремный срок будет ниже на год, чем у обычного осужденного по такой же статье в том же регионе

Большое внимание в российской прессе уделяется преступлениям, совершенным представителями власти (чиновниками, правоохранителями, судьями) и их родственниками.

Исходя из информационной картины, складывается впечатление, что суд иначе рассматривает подобные дела: процесс длится дольше (дело Елены Ивановой, сотрудницы Волгоградской областной прокуратуры, задавившей на пешеходном переходе ребенка, рассматривалось три года), приговор является или максимальным (дело майора Евсюкова), или условным. Дела часто рассматриваются в особом порядке и могут сопровождаться экзотическими условиями отбывания наказания (дело сотрудницы аппарата фракции "Единой России" в Иркутской областной думе Анны Шавенковой, признанной виновной в ДТП со смертельным исходом и получившей отсрочку исполнения приговора в 14 лет). Первым в стране бенефициаром учрежденного в 2009 г. института сделки со следствием стал обвиняемый в процессе с явным интересом силовиков - Сергей Каторгин, фигурант дела Евгения Чичваркина, поддержавший обвинение. Разумеется, нельзя говорить об особом отношении судов к делам чиновников и правоохранителей на основании сообщений прессы. С целью понять, насколько отличаются дела, где подсудимый — представитель власти, мной было рассмотрены дела свыше 200 тыс. подсудимых по уголовным делам за 2009 г. — первой половине 2010 г., совершивших первое преступление.

Об этом процессе высказались юристы-материалисты, дав хороший анализ вопроса «а есть ли тут хулиганство»; мои коллеги из Института проблем правоприменения – о том, что система работает с девушками, как и с любыми другими: что касается условий содержания под стражей, доставки в суд и т.д. Теперь все будут обсуждать наказание – почему именно так, а не иначе. А мне бы хотелось продолжить мысль «система поступает с ними, как и с любыми другими». И суровость наказания тут не имеет значения: факта обвинительного приговора вполне достаточно. 

Но сначала о необходимой предыстории. Все знают, что у нас нет прецедентного права, зато есть прецедентное правоприменение. Вся правоохранительная и судебная система смотрит на то, как нормы применяются их коллегами. Иногда по спорным вопросам весомо высказывается Верховный суд, постановлением Пленума ВС давая ответ на вопрос «как это понимать?». Но чаще происходит по-другому, особенно в материальном праве. Правоохранителям нужен «вал», а когда ресурсы региона заканчиваются – нужны передовые примеры. Самые инициативные сотрудники или руководители ищут положительный опыт, привозят в свои отделы и суды образцы приговоров, желательно прошедших через кассационную инстанцию, а лучше – и через надзорную. Самый известный пример – стремительно развившаяся практика квалификации нарушений ПДД у маршрутных автобусов по ст. 238 УК РФ – оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности жизни и здоровья потребителей, от Москвы до Махачкалы, хотя есть мнение, что пионером стал Санкт-Петербург в 2008 году, когда ситуация на дорогах возмутила губернатора. Таким образом один удачный случай применения статьи УК может распространиться по всей стране, занять свое место в шаблонах обвинений и приговоров, и через год любому новому следователю такое применение статьи будет казаться естественным, логичным и абсолютно правильным.